 |
 |
 |
 |
|
 |
|||
 |
|
|
| |
|
|
||||||||||||||||||||||||||||||
 |
|
|
| |
|
|
|
| |
|
|
Тарас Чорновил: «Отец всегда мечтал создать конструктивную оппозицию»
Победители оранжевой революции в кулуарах называют этого человека безумцем. Но многие лично знающие его люди, в первую очередь львовяне, понимают, что Тарас Чорновил вполне нормальный и здравомыслящий человек. Кое-кто из львовско-киевских политологов пытается сравнивать его с гетманом Юрием Хмельницким. Сравнение не вяжется - Тарас Вячеславович никогда ни на шаг не отступался от идеи независимости Украины. Основная масса народа, впервые услышавшая о Тарасе Чорновиле во время последних президентских выборов, решила, что он - удачно приспособившийся сын известного отца. Но в политике Тарас по сути с момента своего рождения. Тогда кто же он? "Белая ворона" в современной украинской политике? Свой среди чужих и чужой среди своих? В этих вопросах мы и попытались разобраться вместе с самим Чорновилом.
- Тарас Вячеславович, последнее время все говорят с вами о политике. Мне же хотелось бы побеседовать о вас и вашей семье.
- Родился я в 1964 году во Львове. В то время отец работал в комсомоле - был комсоргом на строительстве Киевской ГЭС. Когда мне было всего лишь две или три недели, родители переехали в Киев. Фактически с того момента я и попал в политику. Обыски у нас начались уже тогда - в том небольшом бараке при стройке, в котором мы ютились. И вот когда к родителям являлись незваные гости, в мои пеленки засовывались рукописи отца, и меня немедленно вывозили в коляске на прогулку. Я даже чуть-чуть подмочил первый советский самиздат 60-х годов.
Через какое-то время мы с мамой переехали во Львов, так как умирала бабушка. Затем - первый арест отца в 1967-м и первый приговор - три года заключения. Кстати, одно из самых первых воспоминаний детства у меня связано с поездкой в 1968-м к папе в Тростянец, в местное СИЗО. Во время свидания отец что-то пытался шепотом сказать матери - так, чтобы не услышал надзиратель. В этот момент в комнату для свиданий ворвался какой-то мордоворот и заорал на них. Прямо как царские надзиратели на рисунках в советских книжках о революционерах.
Отца выпустили досрочно - в 1969-м. Последующие три года я его видел крайне редко. Он работал то сторожем, то кочегаром, то грузчиком. Это были в основном ночные смены. Днем отец все время пропадал на каких-то полулегальных встречах. Домой приходил не так уж и часто. 11 января 1972 года отца снова арестовали. На сей раз он был осужден на шесть лет заключения и ссылки, сначала - в Мордовии, затем - в Якутии.
- Вы виделись с отцом в этот период?
- К отцу в Мордовию я ездил несколько раз. Добирались туда довольно долго. Сначала на поезд Львов-Москва, затем - на знаменитом Москва-Саранск. Знаменит поезд тем, что в нем в основном ездят либо осужденные, либо их родственники. На этом поезде мы добирались до станции Потьма. Оттуда в эшелоне для перевозки зеков, где были и две-три теплушки для родственников осужденных, ехали до станции Барашево. Теплушки были еще довоенные - полуразбитые, с частично сохранившимися дощатыми лавками. Путь от Потьмы до Барашево занимал почти день - поезд тащился со скоростью 5-10 километров в час. А на перронах стояли деревянные клетки с людьми... Прямо как в фильмах о Тарзане или о каких-то диких животных. Заключенные глазели на нас сквозь неструганые деревянные прутья, а мы - на них... Наш эшелон подходил к перрону, зеков с помощью собак выгоняли из клеток и заводили в вагоны.
В Мордовии, где отец находился в заключении, мы проводили по двое-трое суток. Зато в Якутии, во время ссылки, я жил с отцом и по две, и даже по три недели. Провозили в Якутию десятки писем, газетные вырезки, документы и т. д. Но больше вывозили - рукописи отца. Он писал мелким почерком на папиросной бумаге, которая затем сворачивалась в крошечный комок и передавалась для дальнейшей публикации.
- А как вы добирались к месту ссылки?
- В Якутию, в поселок Чаппанда Ленинского района, мы уже летали самолетом. Местный сельсовет выделял для нас какую-нибудь коморку с кухонькой. Много гуляли по окрестностям Чаппанды - летом там очень хорошо, жарко. В райцентре Нюрба мы даже обнаружили на местном краеведческом музее надпись латинскими буквами - Lviv - привет от строительных отрядов из наших краев, которые половину Якутии построили.
- О чем вы говорили с отцом во время приездов?
- В основном об украинской истории и литературе. Но на политические темы - почти нет, в силу возраста я был еще не готов к таким темам. Для меня отец ставил очень высокую планку - я должен был много читать. Например, говорили о Триполье, скифском периоде истории Украины. В этих вопросах я был подкован. Во Львове часто бывал в семье украинских диссидентов Игоря и Ирины Калинец - дружил с Дзвинкой Калинец, и они также очень увлекались древней историей Украины. В то время они были убеждены, что украинцы происходят чуть ли не от хазар, а я имел такие же по "революционности" идеи, и пытался навязать их отцу. Еще он знал на память множество стихов украинских поэтов "расстрелянного Возрождения" - 20-30-х годов. Много рассказывал о них, цитировал стихи. Так что во Львов я возвращался с головой, полной истории и литературы.
- Насколько я понимаю, во Львове 70-80-х все прекрасно знали, чей вы сын. Какие у вас были взаимоотношения с одноклассниками, улицей?
- Конечно, об отце все прекрасно знали. Ведь чуть ли не весь город слушал "Свободу" и "Голос Америки", хотя эти радиостанции и глушили. И вот очень часто на переменках ко мне подходили соученики и заговорщицки сообщали: "А знаешь, я слышал по "Свободе", что твой отец сделал то-то и то-то или написал такое-то заявление". Я с детства не отличался хорошими физическими данными. Но по сути благодаря отцу имел среди школьников особый статус и никогда не втягивался ни в какие подростковые разборки.
- Как к вам относились учителя, комсомол?
- Со стороны системы ощущался постоянный контроль. Стихийные обыски были привычным для нас с мамой делом. Во время одного из них, когда я учился в 9-м классе, под паркетом нашли мою "поэму" на 40 страниц на антисоветскую тематику. Не удивляйтесь - в детстве я очень увлекался стихами, но, к счастью, в отличие от большинства членов Союза писателей Украины, вовремя понял свою бездарность. И вот за эту "поэму" меня решили привлечь к ответственности. Конечно же, больше всего этим хотели "постращать" моих родителей и особенно маму, которая в то время координировала работу Солженицынского фонда.
Была собрана комиссия по делам несовершеннолетних. Обсуждались варианты между колонией для несовершеннолетних и штрафом в 50 рублей. В конце концов выбрали среднее - полгода условно.
На этом судилище я узнал много нового о людях вообще и тех, кто меня окружал, в частности. Представители милиции и комсомола зачитывали цитаты из моих разговоров с одноклассниками и соучениками на переменках в школе, на улице. Причем указывалось точное время и место разговора. Например: между уроками географии и физики, в кабинете географии, возле большой настенной карты Тарас Чорновил сказал своим товарищам то-то и то-то. От такой осведомленности у меня просто глаза на лоб полезли!
Я слышал, что после разоблачения восточногерманской спецслужбы Штази, оказалось, что чуть ли не каждый пятый немец - секретный осведомитель. Так вот, подозреваю, что в Западной Украине таковым был каждый третий. То есть уровень сексотства был колоссальным - убедился на собственном опыте. А ведь эти люди и ныне там же живут.
- После судилища вы не оставили попыток заниматься политикой?
- Конечно, нет. До сих пор удивляюсь: как я все же не загремел в колонию! Говорил на всех углах все что думал, продолжал писать стихи и даже как-то написал от руки, на листках из ученической тетради, политические листовки. Правда, хоть убейте - сейчас не вспомню, какого содержания. Что-то очень мудрагельское и по-детски заумное. Несколько таких листовочек я разбросал на площади Рынок.
В 1979 году мне очень хотелось стать членом Украинской Хельсинкской группы. Но старейшина наших диссидентов Оксана Яковлевна Мешко категорически заявила: Тарас Чорновил подписывать ничего не должен, но если хочет может работать. По поручению членов группы я дважды летал в Москву - передавал бюллетени, документы, письма. Несколько раз по просьбе мамы отвозил деньги нуждающимся семьям диссидентов.
- Ваша мама Елена Антонив тоже занималась правозащитной деятельностью?
- Она координировала работу Солженицынского фонда в Западной и Правобережной Украине. Фонд помогал диссидентам и их семьям - деньгами, продуктами, вещами и т. д. Маму не посадили лишь чудом. Насколько я понимаю, нас просто никто не выдал. Ведь предоставление помощи по линии Солженицынского фонда подпадало не столько под политические, сколько под уголовные статьи.
Вся наша семья жила на зарплату мамы - врача. Никогда никаких взяток она не брала. Тогда с чего же помогать другим диссидентам и членам их семей? Система была следующей. Из США якобы от имени наших родственников к нам приходили всевозможные посылки со сладостями и вещами. Сладости тут же раздавались семьям диссидентов. Лично я полакомился из этих посылок только один раз, да и то жменькой изюма. А вещи - шикарные по тем временам джинсы или куртки - поступали на "черный" рынок, где продавались за хорошие деньги, которые и шли в помощь правозащитникам.
Был еще вариант. Приезжал какой-нибудь турист из-за границы. Понятно, рублей у него не было - их меняли в крайне ограниченном количестве. А доллары он передать не мог - в СССР они были под запретом. Поэтому турист шел в магазин для иностранцев - знаменитые "Каштаны" и "Березки", - и покупал какие-нибудь дорогие вещи. Затем эти вещи передавались нам, далее - на "черный" рынок и т. д.
Сбытом занимался мой дед, на которого даже было открыто дело по статье о спекуляции. Кроме того, в медицинской среде, где работала мама, у людей водились деньги. Поэтому ценные вещи часто разбирали знакомые врачи. Но могу ручаться, что никогда ни единой копейки из этих операций мама не взяла себе.
- Условная судимость не помешала вам получить среднее образование?
- Школу я окончил с пятью четверками - по обществоведению, физкультуре, геометрии, украинскому языку и еще по какому-то предмету, сейчас и не вспомню. Но поступить в институт во Львове было делом нереальным исключительно в силу политической деятельности отца. Еще в младшие школьные годы я посещал Малую академию наук - очень хотел профессионально заниматься историей и литературой. Первой, кого я там встретил, была Ольга Владимировна Исаевич - замечательный человек, супруга известного историка. Она была куратором секций по истории и химии. Именно она мне настоятельно посоветовала избрать химию - как более далекий от политики предмет. И я довольно долго и серьезно занимался химией. Даже победил на львовском областном конкурсе для старшеклассников. Правда, на Всеукраинский конкурс меня уже не пустили - из-за фамилии.
15.04.2005
