 |
 |
 |
 |
|
 |
|||
 |
|
|
| |
|
|
||||||||||||||||||||||||||||||
 |
|
|
| |
|
|
|
| |
|
|
Верка Сердючка: Я устал я плохо сплю
— Возможно ли, что в кадре со временем появится и Веркин папа?
— Нет (улыбается) — это будет уже перебор.
— Хотя интересно и на него посмотреть...
— Так мы же в поиске. Мама, правда, скрывает, кто папа, — у нас даже шутка была по поводу того, хто мiй батько. Помнишь, в финале клипа «Хорошо красавицам»? («Мамо, хто мiй тато?». — «Та я откуда ж знаю?!». — «Нащо ж було вигадувати в дитинствi, що мiй тато Юрiй Гагарiн?!»).
— От российского юмора плавно переходим к более близкому — украинскому. Когда и я, и ты были маленькими, в Киеве, во дворце «Украина», с помпой проводили юмористические фестивали «Вишневi усмiшки» — помнишь?
— Конечно.
— Гениальный Остап Вишня — несчастный человек, который много лет отсидел в сталинских лагерях по ложному доносу, — писал потрясающе тонкие фельетоны, памфлеты, но то, что выносили на сцену участники тех фестивалей, выглядело просто ужасно, это был уровень ниже плинтуса. В Украине ярких представителей твоего жанра практически не было, то есть таланты, естественно, появлялись, но их тут же забирала Москва. Дома они не задерживались — здесь было слишком душно. Лично ты не ощущаешь неприязни со стороны людей, которые в свое время поганили «Вишневi усмiшки», а сегодня клянут тебя на каждом шагу?
— Понимаешь, Сердючка — она и певица, и актриса: это такой винегрет, которому никто еще не подобрал названия, все только спорят, что же это такое. Поэтому, очевидно, я никому не составляю конкуренции: ни на эстраде певческой, ни в разговорном жанре — ну абсолютно! Даже представить такого себе не могу, хотя, разумеется, реально чувствую, что люди Сердючку любят и чисто по-человечески поддерживают меня письмами, телефонными звонками, даже на улицах. Я ведь тоже хожу в супермаркет, и там ко мне часто подходят, говорят: «Не обращайте внимания». Все, очевидно, думают, что я страшно из-за последних скандалов переживаю. Нет, просто сильно измотан...
— Накопилась усталость?
— Конечно, устал, плохо сплю... Времени в обрез — разрываешься, да и денег больших все это стоит. Я, если честно, не думал, что это несчастное «Лаша тунбай» поднимет такой шум на всю Европу.
 «Мама, вы когда молчите, вас приятно слушать...» |
— (Грустно). Не знаю только, кому.
— Я вообще считаю, что во всем плохом надо искать хорошее. Все-таки если сжигают чучела, а не живых людей — это уже плюс...
— Тем не менее это несправедливо. Сейчас радиостанция, организовавшая акцию «Нет Евросердючке!», уже извиняется, хочет неделю крутить Сердючкины песни. Зачем? Что за бред? Ну где ваши принципы? Не нравится — не слушайте, не смотрите!
— Ты, по-моему, очень верно заметил, что юмор — продукт скоропортящийся. Находить новые темы — большая проблема, а где ты их берешь? По-прежнему в метро да на рынках?
— Люди всегда хотят слышать про себя. К примеру, если я расскажу историю о том, как в поезде человек, прошу прощения, идет в туалет, — описывать буду то, что происходило со мной, но это было и у тебя, и у читателей. Когда Сердючка жаловалась: вот, мол, пришла выпившая, хотела искупаться в ванне и упала, — я о себе говорил, но получалось, что обо всех. Или когда Ира Билык пишет о себе песню «Отчего так жесток снег?», ты ей сочувствуешь, потому что такое и у тебя было. Думаю, в этом весь фокус...
Я вот терпеть не могу слово «проект», который, как говорят продюсеры, надо высчитать... Может, поэтому по математике у меня в школе было велике гарне два. Все эти расчеты, поверь мне, — до лампочки, и вообще, сейчас время артистов со своим лицом. Впрочем, так было всегда. Антонов, смотри, не в ротации, а все равно на него идут, или объяви сейчас концерт Магомаева — полный зал гарантирован. Это и есть звезды, а то все — поющие трусы, как я их называю. Нет, я не против — пусть и такие будут, но никогда не собрать им переполненные дворцы и стадионы...
Господи, у нас так загажен эфир... Я ненавижу тупое слово «формат» — что это такое? Для меня — это фон: когда, к примеру, стригут в салоне и включат какой-то музыкальный канал...
— ...где до бесконечности одно и то же...
— ...и это одно и то же никто даже не смотрит. Идет себе сутками напролет какой-то видеоряд...
— Ты вот сказал о том, что показываешь на сцене реальных людей, и я видел, как на монологи Сердючки реагируют женщины — они себя узнают. Как тебе, артисту Андрею Данилко, удалось так вникнуть в женскую психологию и суть?
— Все очень просто. Мне непонятны эти псевдохудожественные разговоры: «Вот надо часа три, чтобы войти в образ» — на самом деле все у всех одинаково. Мы одинаково смеемся, кричим, плачем, расстраиваемся и ходим по магазинам, мы отличаемся только в бане, и то визуально — вот и все различие между мужчиной и женщиной.
— Иногда, когда ты на сцене импровизируешь, приходится от имени Верки Сердючки думать?
— Знаешь, вот этого стало меньше. Какие-то свои мысли по поводу чего-либо я, конечно, ее словами высказываю — подаю через ее непосредственность, простоту, какие-то, может, воспоминания. Взять песню «Dancing» — она вроде тупая, но это только для тех, кто видит на уровне сиськи и не углубляется в смысл. Люди, вдумайтесь в текст: «Я хочу видеть тебя взбивающим масло. Ты толстый, ленивый, неповоротливый... Взбивай масло, живи не для того, чтобы танцевать, а танцуй, чтобы жить». Иными словами, двигайся — и у тебя все получится.
Почему так орут: «Все будет хорошо!» и с ума сходят (чему я несказанно рад)? Потому что эта песня полна оптимизма, она поднимает. Почему «Dancing» пошла сразу, без всякой раскрутки? Недавно мы выступали в Одессе: столько людей не видел и в лучшие времена. Даже страшно было — машина не могла проехать. Отработали свою программу, и тут я понимаю: люди ждут «Dancing», а она еще даже не сведена... Только заиграли: дрень-дрень-дрень, — все уже на ушах: «А-а-а!».
